1 августа 1914. Упущенный шанс императоров остановить мировую войну

1 августа 1914. Упущенный шанс императоров

Автор – Сергей Васильев

В 1912 году в Германской империи появилась книга генерала Фридриха фон Бернгарди «Германия и будущая война». Это было не просто рассуждение военного теоретика. В ней в концентрированном виде звучали настроения значительной части правящих кругов Второго рейха, уверенных: Германия должна не ждать исторического часа, а сама формировать новую карту Европы.

Бернгарди рассуждал о создании срединноевропейского союза государств – Mitteleuropa – под германским руководством. Именно в его построениях, задолго до последующих трагических лозунгов XX века, прозвучала мысль о «жизненном пространстве на Востоке» – Lebensraum im Osten. Восток в этих планах означал прежде всего русские земли. Там же возникала идея отделения Украины и превращения её в зависимого от Берлина вассала.

На основе подобных взглядов германский рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег подготовил меморандум, где позиция формулировалась уже без прикрас: «Россия должна быть отброшена в Азию и отрезана от Балтики. С Францией и Англией мы можем договориться, с Россией – никогда».

Крупные германские промышленники также видели в ослаблении России прямую выгоду. Август Тиссен, один из представителей этого круга, говорил предельно откровенно: «Россия должна лишиться балтийских провинций, части Польши, Донецкого угольного бассейна, Одессы, Крыма, Приазовья и Кавказа».

Трудно представить, будто такие идеи витали в воздухе сами по себе, без ведома высшей власти. Император Вильгельм II, тот самый «братишка Вилли» из переписки с Николаем II, едва ли оставался сторонним наблюдателем. В политике, как заметил Макиавелли, «люди чаще судят глазами, чем руками, ибо видеть дано каждому, а ощутить – немногим». На виду были родственные обращения, личные телеграммы, уверения в дружбе. За кулисами же работали штабы, банкиры, промышленники, дипломатические канцелярии и те невидимые люди, через чьи руки проходили шифровки, депеши и приказы.

После сараевского выстрела Гаврилы Принципа события начали разворачиваться с пугающей быстротой. Одна трагедия запустила цепную реакцию событий. Лавина, начавшаяся с небольшого камня, покатилась вниз, увлекая за собой армии, династии, столицы и миллионы человеческих судеб. Наполеон когда-то заметил: «На войне моральный фактор относится к физическому как три к одному». Летом 1914 года моральный фактор был отравлен подозрениями, страхом, азартом штабов и уверенностью политиков в том, что время ещё подчиняется их воле.

Однако Николай II до последнего пытался удержать ситуацию от окончательного срыва. 27 июля он написал Сергею Сазонову:

«Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий».

Император просил Сазонова попробовать сделать этот шаг немедленно, хотя бы ради выигрыша времени. В письме прозвучала фраза, передающая его настроение лучше любых позднейших оценок: «Во мне надежда на мир пока не угасла».

Но часы уже работали против Петербурга. В полдень 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Вечером того же дня в Санкт-Петербург пришла телеграмма из Берлина с обещанием оказать влияние на Вену. На бумаге оставалась надежда на посредничество. В действительности механизм европейского кризиса всё больше напоминал машину, в которую кто-то незаметно подбрасывал песок, а затем удивлялся скрежету шестерёнок.

Российские военные настаивали на всеобщей мобилизации. Николай II, не желая окончательно закрывать путь к переговорам, 29 июля разрешил лишь частичную мобилизацию в Варшавском, Киевском, Одесском и Московском военных округах, а также на Балтийском и Черноморском флотах.

В ответ Вильгельм II направил царю телеграмму, убеждая его, что Австрия не стремится к территориальным приобретениям за счёт Сербии. Кайзер писал, что Россия может остаться «только зрителем австро-сербского конфликта» и не втягивать Европу «в самую ужасную войну, какую ей приходилось видеть».

29 июля Николай II ответил Вильгельму:

«Благодарю за твою телеграмму, примирительную и дружескую. Между тем официальное сообщение, переданное сегодня твоим послом моему министру, было совершенно в другом тоне. Прошу объяснить это разногласие. Было бы правильным передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию. Рассчитываю на твою мудрость и дружбу».

Это было не пустое дипломатическое любезничанье. В российском предложении признавалось право Австро-Венгрии требовать удовлетворения от Сербии. Петербург уже не настаивал на обязательном отказе Вены от ультиматума Белграду. Более того, Россия брала на себя обязательство сохранять выжидательную позицию. Иными словами, перед Берлином лежал реальный шанс остановить катастрофу через международный арбитраж.

И вот здесь начинается самая тревожная часть истории.

Именно эта телеграмма Николая II словно растворилась в воздухе. Когда в 1915 году Германия опубликовала предвоенную переписку, данного послания там не оказалось. Его не внесли под входящим номером, хотя подобные сообщения обычно фиксировались обязательно. Пустота обнаружилась не только в журнале входящей корреспонденции на имперском узле связи, но и в учёте дворцовой курьерской службы.

Такое исчезновение трудно объяснить простой небрежностью. Одна пропавшая бумага ещё может быть случайностью. Но исчезнувшая телеграмма, способная изменить ход переговоров, уже похожа на чей-то след. Не подпись, не печать, не прямое признание, а именно след – тот самый отпечаток третьей силы, действующей между монархами, министрами и посольствами.

В мемуарах германского посла Фридриха фон Пурталеса «Между миром и войной», вышедших в 1923 году, приводится важный эпизод. Пурталес писал, что 1 августа Сазонов сообщил ему о крупном сбое в обмене информацией. Речь шла о телеграмме Вильгельма II с просьбой к Николаю II приказать войскам ни при каких обстоятельствах не переходить границу. Фактически одно и то же сообщение было отправлено дважды. Первая версия ушла раньше, но своевременно до адресата не дошла или затерялась в каналах связи. Вторая появилась позднее – уже после получения ультиматума в Петербурге и начала обсуждения ответа.

Перед нами не просто техническая задержка. В критические дни июля и августа 1914 года каждая минута имела тротиловый эквивалент. Телеграмма, пришедшая вовремя, могла дать повод для паузы. Та же депеша, доставленная после дипломатического разрыва, превращалась в бесполезный лист бумаги. Клаузевиц писал: «Война есть продолжение политики иными средствами». Но в те дни политика сама стала заложницей средств связи – проводов, шифров, курьеров, журналов регистрации и людей, имевших доступ к ним.

Скандал вспыхнул лишь в январе 1915 года, когда по распоряжению Николая II российский «Правительственный вестник» наконец опубликовал эту телеграмму. Запоздалая публикация выглядела уже не попыткой предотвратить беду, а доказательством: в июле 1914 года между отправителем и получателем действовало нечто большее, чем путаница канцелярий.

Французский посол в России Морис Палеолог записал в дневнике, что предложение Николая II ставило Вильгельма в крайне трудное положение: «Он не мог ответить на такое предложение иначе, как согласившись на него…» Эта фраза особенно важна. Если кайзер действительно получил бы инициативу о передаче спора в Гаагу без задержек и искажений, отказ выглядел бы признанием нежелания мира.

Следовательно, ценность исчезнувшей депеши понимал не только Николай II. Её мог понимать и человек на узле связи, и курьер, и офицер, имевший власть задержать, не зарегистрировать, спрятать или уничтожить сообщение. Иногда история меняется не в тронном зале и не на заседании кабинета министров, а в маленькой комнате, где усталый служащий ставит входящий номер – или не ставит его вовсе.

Мемуаристы той эпохи часто ощущали присутствие роковой невидимой силы. Уинстон Черчилль позднее писал о первых днях кризиса как о моменте, когда «никто не хотел общей катастрофы, но все вели себя так, словно она уже назначена». Британский дипломат Эйр Кроу отмечал, что Европа двигалась к пропасти не единым рывком, а серией шагов, каждый из которых казался кому-то оправданным. В этом и заключалась трагедия: отдельные решения выглядели рациональными, общий итог оказался безумием.

Но история с телеграммами заставляет поставить более острый вопрос. А если некоторые шаги были не просто ошибками? Если нужные сообщения исчезали, а опасные приходили вовремя? Если примирительные слова задерживались, а ультиматумы доставлялись без промедления? Тогда перед нами уже не хаос, а управляемый сбой.

Вечером 1 августа 1914 года Николай II получил последнюю телеграмму от Вильгельма II:

«Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я ещё до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию».

Но и здесь судьба депеши оказалась зловещей. Она пришла в Петергоф уже после вручения ноты о начале войны. На подлиннике Николай II собственноручно написал: «Получена после объявления войны».

Эта пометка звучит как приговор не только дипломатии, но и системе связи. В решающий миг слово пришло после выстрела, просьба – после разрыва, шанс – после закрытой двери.

Возникает тяжёлое подозрение: внутри императорских коммуникаций могли находиться люди, заинтересованные придержать «неудобную» депешу до достижения нужного результата. Кто они были – исполнители чужой воли, сторонники партии войны, агенты влияния, карьеристы, фанатики или просто винтики в чужой комбинации – вопрос остаётся открытым. Но исчезнувшие и задержанные телеграммы выглядят слишком значимо, чтобы считать их обычной бюрократической пылью.

Сенека писал: «Судьба ведёт желающего и тащит нежелающего». Летом 1914 года Европу будто тащили к обрыву. И, возможно, тянула её туда не только логика союзов, мобилизаций и штабных расписаний. Между монархами, ещё пытавшимися говорить друг с другом, возникла тень третьей силы – той самой силы, для которой своевременная телеграмма была опаснее артиллерийской батареи.

«Войны никто не хотел. Война была неизбежна» – эта фраза стала почти формулой эпохи. Но после истории с пропавшими и запоздавшими депешами она звучит иначе. Возможно, войну не хотели многие. Зато кто-то очень внимательно следил, чтобы последние слова мира не дошли по адресу вовремя.

Источник

Курс русской истории. Ключ к пониманию сегодняшней реальности. Андрей Фурсов